Вэлли В.
Путь из света во тьму идёт через терпение (с)
Создан на базе музея академика И.И. Срезневского РГУ им. С.А. Есенина.

Измаил Иванович Срезневский (1812–1880) – первый в России доктор славяно-русской филологии, заслуженный профессор Санкт-Петербургского университета, почетный академик 32 европейских академий и обществ, Почетный академик всех Духовных академий России. Отец Срезневского - родом из села Срезнево Спасского уезда Рязанской губернии, первоначальное образование получил в Рязанской Духовной семинарии. Как можно увидеть, ему посвящена значительная часть экспозиции музея.
Однако вернёмся к жизнеописанию Измаила Ивановича.

В 14 лет он поступил в Харьковский университет на факультет этико-политических наук, два года спустя принял решение посвятить себя учёным занятиям, ещё через год защитил кандидатскую диссертацию «Об обиде». В свободное время он занимался преподаванием (в пансионе де-Роберти и частных домах) и литературными опытами, а также малорусской этнографией и историей. Впоследствии интерес к этим наукам привёл учёного к решению отправиться в «славянские путешествия» - по Чехии, Моравии, Силезии, Лужицам, Крайне, Штирии, Каринтии, Фриулю, Далмации, Черногории, Хорватии, Славонии, Сербии, Галиции и Венгрии. В пути Срезневский изучал местные говоры, собирал песни, пословицы и другие памятники народной словесности, знакомился с бытом и нравами славян и других местных народов. Этапы его путешествия можно отследить по материалам, представленным на стендах. Итогом его странствий стало издание «Путевых писем».

По возвращению на родину, осенью 1843 года, Срезневский занял новую кафедру славистики в том же Харьковском университете и углубился в эту тему со свойственным ему энтузиазмом. В последующие годы он написал ряд статей и работ по славянским литературам: «Исторический обзор серболужицкой литературы» (1844), «Очерк книгопечатания в Болгарии» (1845), «Взгляд на современное состояние литературы у западных славян. Вук Степанович Караджич» (1846), по славянской мифологии — «Об обожании солнца у древних славян» (1846), «О языческом веровании древних славян в бессмертие души» и, наконец, докторскую диссертацию «Святилища и обряды языческого богослужения древних славян по свидетельствам современным и преданиям», впоследствии переработанную в «Исследования об языческом богослужении древних славян». Эти работы в переизданиях начала XX и XXI веков хранятся в библиотеке музея.

В диссертации Измаил Иванович подчёркивает общность духовных устремлений славянских народов, рассказывает о том, как проходили богослужения, с удовольствием вдаваясь во все подробности, какие ему только удалось выяснить, несмотря на то, что до наших дней дошло не так уж много информации об этой сфере жизни древних славян, о чём автор сетует в заключении. Уже по этой работе легко понять, что он обладал такими бесценными для учёного качествами, как скрупулёзность, терпение, энтузиазм и бесконечная любовь к своему предмету. Неудивительно, что его лекции пользовались большой популярностью, и что вскоре научная обстановка Харькова стала слишком скудной и неподходящей для Срезневского. Весной 1847 года он начал хлопотать о переводе на кафедру славистики в Санкт-Петербургский университет.
Старания его увенчались успехом, учёный переехал в Санкт-Петербург, где и провёл оставшуюся половину своей жизни: был ректором Санкт-Петербургского университета, затем почти 25 лет – деканом. На стенде «Профессор, воспитатель, гуманист» можно увидеть дошедшие до наших дней «следы» его деятельности.

Помимо преподавания, в Петербурге учёный углубился в исследования памятников славянской письменности. Им было обработано и издано много ценных для историко-лингвистической науки памятников письменности, тем не менее из более чем 900 снимков, снятых им, значительная часть не вошла при его жизни издания.
Имея обыкновение делать с каждой древней рукописи, побывавшей у него в руках, снимок её письма, стараясь изучить особое начертание букв, Срезневский в 80-е годы сделался лучшим, авторитетнейшим и в некоторых вопросах единственным знатоком русской палеографии. Сохранилось собрание с югославянских рукописей, памятников глаголических, прорисей и фотографий целых памятников, немалое количество снимков с древних каменных и металлических образов и крестиков на бумаге, гуттаперче и гипсе, значительное собрание снимков с греческих памятников... Разумеется, не обошёл он своим вниманием и летописи.

В 1862 году были изданы «Чтения о русских летописях» - труд, состоящий из трёх частей, копия которого также хранится в нашем музее. В нём филолог лёгким и простым даже для современного читателя языком, рассуждает об истории, содержании и научной ценности древних русских летописей.
Первая часть «Чтений» посвящена вопросу «Были ли русские летописи в X веке?». До Измаила Ивановича бытовало мнение, что до крещения Руси память о минувших событиях передавалась исключительно в устной форме, летописание было привнесено в русский обиход уже после крещения, из Византии и Болгарии. И если бы только летописание!
«Книги Слова Божьего и творения отцов церкви, излияния убеждений наших домашних наставников, духовные песни, церковные правила и сказания, жизнеописания, повести о делах минувших – давали уму и чувству русского читателя пищу обильную и разнообразную. Так было с XI века. А до этого времени – неужели не было ничего? – пишет учёный. – И до 988 года были на Руси христиане – даже, вероятно в большем количестве, чем может казаться; были христиане и при княгине Ольге и при Аскольде и Дире, и даже ранее... Следовательно, были и книги».

Вывод о том, что всё вышеперечисленное существовало в русском переводе и до начала деятельности святых Кирилла-Константина и Мефодия, Срезневский сделал, прочтя сказание Константина, «видавшего в Херсоне русский перевод Евангелия и Псалтыря ещё в то время, когда сам он не начинал своего подвига просвещения славян».
Так же были найдены тексты договоров с греками, относившиеся к началу X века, причём не подлинники, а переводы с греческого на русский. И уже это заставляет задуматься: неужели только этим исчерпывался книжный «арсенал» русского народа в X веке?

Ответ исследователя – решительное «нет». Не могло быть так. И подтверждение тому находится в наших летописях, что составлены, по мнению Срезневского, из частей ещё более древних. «И некоторые из этих частей принадлежат довладимировскому времени», - пишет учёный.
Будучи исключительно дотошным человеком, к тому же не склонным мыслить «как принято», Срезневский не мог не заметить, что в тех летописях, что дошли до нашего времени, встречаются упоминания о событиях, что происходили задолго до рождения летописцев. Так, в «Повести временных лет», «ряд годовых чисел начинается с 852 года», - отмечает Срезневский. Безусловно, информацию о событиях минувших лет летописцы могли получить из византийских или болгарских источников, вот только, исключив из числа летописных сказаний те, что могли быть заимствованы, учёный увидел, что осталось «довольно значительное число событий, о которых летописец мог узнать только из источников домашних».
И этими источниками не могли быть устные сказания – ведь записи о тех событиях распределены по годам так же, как и более поздние, и трудно представить, чтобы людская молва с такой точностью сохраняла рассказы о событиях давно минувших дней – в человеческой памяти легче остаются не даты, а события, да и те со временем искажаются и переиначиваются. В качестве примера и подтверждения этого мнения исследователь приводит историю о крещении Владимира: едва прошёл век после этого события, а люди уже забыли, где оно произошло, и каждый раз говорили по-разному. «В продолжении ста с небольшим лет не сохранило себя в первозданном виде народное предание, - говорит Измаил Иванович в своей статье, - в отношении к одному из самых важных событий того времени. Можно ли после этого думать, что остались бы неизменными предания о событиях не ста, а двухсот пятидесяти лет?»

Но, даже если допустить, что хотя бы даты наиболее важных событий сохранились бы в памяти народа неизменными, всё равно остаётся ещё множество менее значительных происшествий – которые, тем не менее, так же датированы! Кроме того, в летописях то и дело встречаются примечания о таких мелочах, как разница размеров дани, возлагаемой на древлян разными князьями, и упоминания не слишком значимых исторических фигур вроде одного из князей, носивших имя Сневельд, о которых могли знать только современники – летописцы, жившие в одном с ним X веке.
Словом, при всей своей простоте и очевидности (а, может, и благодаря этому), аргументы исследователя не оставляют читателю возможности не согласиться и повода поспорить. Зато – и Срезневский предусмотрел это – может возникнуть вопрос: так до какого же года велись эти ранние летописи, не дошедшие до наших времён?

По мнению учёного, ответ находится во всё той же «Повести временных лет»: в перечнях лет по княжениям, что оканчивается сводом лет: «От смерти Святослава до смерти Ярослава прошло восемьдесят пять лет, а от смерти Ярослава до смерти Святополка – шестьдесят». Таким образом, мы получаем разделение русской истории на три периода: до смерти Святослава, до смерти Ярослава и до смерти Святополка. Практической пользы от этого разделения нет никакой, так что единственное объяснение его существованию – что оно появилось случайно, «только по отношению летописца к тем летописям, из которых он брал материал. Годом смерти Святополка думал закончить свою летопись тот летописец, что пережил Святополка; годом смерти Ярослава оканчивался труд одного из его предшественников; годом смерти Ярослава оканчивалась каждая из летописей прежде, чем её продолжали. Таким образом, одна из древнейших летописей доведена была не далее как до 972 года», но из приведённых выше аргументов очевидно, что она не была самой древней.

Так же Измаил Иванович обратил внимание на тот факт, что к записям, повествующим о ранних событиях русской истории, то и дело оказываются добавлены примечания о том, что происходило в тот же год в Византии и Болгарии. «Такого соединения событий русских летописей с нерусскими первоначально быть не могло, - утверждает учёный, - оно было следствием предварительного существования летописи чисто русской, к которой после могли быть прибавлены заметки нерусские». Обратный вариант – добавление русский событий в нерусские летописи, представляется Срезневскому сомнительным.

И последний аргумент, который приводит учёный: наиболее распространённой формой летописей на Руси были погодные таблицы, и, если эти летописи основывались на более ранних, то и те так же должны были иметь ту же форму, с самого начала своего существования, а не принять её под влиянием извне. Да и нечему было влиять: в то время, когда, по предположениям Срезневского, начиналось русское летописание, в Византии погодных таблиц ещё не существовало.

Последний вопрос, на который отвечает Срезневский в первой части «Чтений»: где именно создавали летописи X века. По его мнению, ответ нужно искать в самих же летописях: читая их, несложно заметить, что большая часть событий сосредоточена вокруг Киева и Новгорода. Объяснений этому два: или жизнь вокруг этих двух городов действительно кипела особенно бурно (что сомнительно), или просто в этих городах жили летописцы и, разумеется, писали в основном о том, чему были свидетелями. Второй вариант прост и логичен, и неудивительно, что исследователь выбирает именно его.

Более того – изучив содержание этих записей, учёный приходит к выводу, что, в отличие от Нестора сотоварищи, летописцы X века вовсе необязательно были лицами духовными! «Особы духовные, - пишет он, - не опустили бы из летописи обстоятельств, важных в церковном отношении; например, о приходе первых учителей веры христовой в Русь, о построении первых церквей... <…> о состоянии христианства в Руси или, по крайней мере, в Киев после приезда Ольги из Царьграда». Те же заметки на церковные темы, которые всё-таки присутствуют, видятся Срезневскому написанными в более позднее время, «когда уже были известны источники византийские и славянские, когда вместо немногословной отметки старались уже занести целый рассказ».

Вследствие этого, древнейшие русские летописи по своему содержанию представляются Срезневскому исключительно светскими, военными, и эту мысль он развивает во второй части «Чтений», которая так и называется: «Содержание русских летописей X века».
По мнению учёного, чтобы понять, чему были посвящены эти ранние летописи, достаточно проанализировать содержания более поздних, при том отделив изложение фактов от:
- выписки из византийских летописей и других книг исторического содержания,
- акты,
- текст священного писания,
- «соображения хронологические, этнографические, географические», то есть личное мнение летописцев о предмете повествования.

Что же останется, в таком случае? А останется то, что было заимствовано непосредственно из ранних летописей, а именно - летописные статьи и сказания, которые почти всегда с лёгкостью можно отделить друг от друга по следующему признаку: «в преданиях есть рассказ, в показаниях летописных его нет или почти нет». В то же время, Срезневский не забывает упомянуть, что иногда и предания бывают записаны так коротко, что ничем не отличаются от летописного показания, и в таком случае приходится полагаться на чутьё. Кого как, а меня это даже восхитило: редко когда встречаешь учёного, который, обладая умением виртуозно работать с реально существующими фактами, тем не менее не считает зазорным довериться интуиции.

Но возвращаюсь к летописям. Итак, отделив всё вышеуказанное, исследователь остаётся наедине с далеко не маленьким объёмом информации из преданий и летописных статей. Как можно проклассифицировать эту информацию, дабы облегчить процесс исследования?
Срезневский даёт ответ и на этот вопрос. По его мнению, предания можно разделить на следующие категории:
1) О том, где жили славяне до нашествия римлян. Здесь же и предание о трояне.
2) О торговых и не только путях из Руси в другие земли (в т.ч. и морских).
3) Об апостоле Андрее Первозванном.
4) Об основании Киева, о Кие, Щеке и Хориве с сестрой их Лыбедью.
5) О дульбах и обрах.
...а так же ещё о нескольких племенах, князьях и событиях русской истории, с которыми лучше ознакомиться, непосредственно изучив труд великого филолога.

Каждое из этих преданий Срезневский рассматривал во всех доступных вариантах, сравнивал их друг с другом, анализировал и отслеживал, где предание соединялось с летописной записью. Можно представить, насколько это был кропотливый труд, а ведь это ещё только половина статьи!
Вторую же половину занимает аналогичный анализ летописных записей. Их учёный разделил на 10 групп, некоторые из них включают в себя несколько дат, некоторые – всего одну, временной промежуток между ними колеблется в районе десятка-двух лет. Такая закономерность сохраняется до записи о смерти Святослава, что служит лишним подтверждением того, что ранние летописи существовали именно по это событие включительно.
Казалось бы, после всего вышеизложенного, что ещё можно сказать о древних русских летописях? Они исследованы вдоль и поперёк, и вроде бы не осталось никаких вопросов... Но только не у Срезневского! Ответив себе, как были написаны летописи и о том, он ставит следующий вопрос: какая может быть от них польза для его современников? – и сам же на него отвечает: «несмотря на всю бедность древних летописных записей, есть возможность извлечь из них несколько любопытных данных о языке, а вместе с тем и о быте и обычаях того времени: стоит только обращать внимание на слова и выражения». Сразу становится видно: перед нами истинный филолог, у которого следовало бы поучиться многим студентам нашего факультета.

Не менее интересна и третья часть «Чтений»: «Черты быта русского народа по летописным сказаниям X века».
Итак, какую же информацию подчерпнул Срезневский из ранних летописей?
1) Народ, его оседлый быт, города и сёла, погосты, места.
Занятия: хлебопашество и зверина ловля.
Семья: роды, муж и жена, поручение сына, уй.
Положение женщины.
2) Власти: князь, каган, мужи, люди, рабы.
Дань.
3) Военные обычаи.
Торговля, деньги, пути и судоходство.
4) Понятия о мире, тали. Вера.
5) Постановления о рядах и о наследстве.
...и, что самое замечательное, сведений этих настолько «не мало», что вся третья часть «Чтений» напоминает мини-энциклопедию древнерусской жизни. Это связное и объёмное повествование, которое может быть интересно уже не только филологам.

Я приведу лишь некоторые примеры:
1) Народонаселение состояло в основном из двух больших племён: славянского и финского, ведших осёдлую жизнь (вывод об этом сделан Срезневским из того, что уже упоминаются рало и дым - плуг и печь, вежи - постоянные дома, бани и кладбища - погосты, а это совершенно неоспоримые признаки некочевой жизни). Им приходилось сталкиваться с кочевыми племенами варяг, хазар и печенегов.
Господствовал родовой строй. Существовало понятие «незаконнорожденный», но не несло в себе ничего оскорбительного, такой ребёнок мог даже наследовать княжеский престол.
2) Власть сосредотачивалась в лице князя. Киевский князь иногда назывался каганом, по аналогии с правителями хазар и аваров, его власть распространялась на всех прочих князей.
Следующими после князя на сословной лестнице были дружинники, они противопоставлялись простому, подвластному, народу: земле, и общественно зависимому: людям. Дружинные мужья были воеводами, посадниками в городах, послами, а так же могли отвечать за воспитание княжеских детей.
3) Дружину не следует путать с воинами – это было простонародье, собираемое в ополченье, в походы за данью, взимаемой с некоторых племён и Византии.
К вооружению воинов и дружины относились мечи, щиты, броня, от печенегов были позаимствованы сабли и стрелы.
Воевать (т.е. грабить) отправлялись с обозом, существовало конное войско и суда для переправы – ладьи, корабли.
Помимо походов, государство обогащалось и за счёт торговли, а, раз была торговля, были и деньги, и это так, но деньги эти были не русского производства, а привозные: щеляги, златицы, гривны.
4) Славяне заключали с варягами, греками и печенегами. Мир поддерживался с помощью талей – заложников.
Господствовало язычество, главными богами признавали Перуна и Велеса.

Помимо всего этого, Срезневский обращает внимание и на имена упоминающихся в летописях исторических лиц. Встречаются здесь и скандинавские, но их немного (Рюрик, Ольга), производные от чешских (Кий – Кьята, Вадим - Вадислав), и исконно славянские: собирательные названия женского рода (Русь, Весь, Чудь), названия народов (Варяг-Варяги, Печенг-Печенеги), племён (Поляне, Древляне и пр.).
Имена городов образовывались частично от имён личных: Киев, Ростов, Любечь, Ольжичи, - а частично от имён мест: Смоленск, Бело озеро, Новгород.

Словом, работа Срезневским была проделана огромная, и жаль, что этот его труд, как и сам учёный, не известны широко за пределами филологического круга, а «Чтения» не переиздавались в нашем веке, хотя заслуживают этого не меньше, чем остальные работы исследователя. Несмотря на разницу во времени и орфографии, всё, написанное Срезневским, читается легко и просто и быстро запоминается – должно быть, сказывается многолетний опыт чтения лекций, при котором само собой должно было выработаться умение преподносить материал любой сложности в лёгкой и интересной форме. Кроме того, за каждым словом, повествующим о событиях давно минувших дней, скрывается информация не только о прошлом Руси, но и о самой личности автора, яркой и запоминающейся.
Русской науке всегда везло на людей, для которых научные изыскания были не просто способом заработать на жизнь, но смыслом этой жизни. Безусловно, Измаил Иванович Срезневский относится именно к их числу.

Список используемой литературы:
1. Колгушкина Н.В. Академик И.И. Срезневский в культурном пространстве России / Науч. ред. О.В. Никитин. - Рязань: РГУ имени С.А. Есенина, 2011. - 396 с. + XX цв. вкл.
2. Срезневский И.И. Исследования о языческом богослужении древних славян. Изд. 3-е. М.: КРАСАНД, 2012. - 104 с. (Академия фундаментальных исследований: этнология.)
3. Срезневский И.И. Сказания об Антихристе в славянских переводах: Описания рукописей и выписки из них. Изд. 2-е. - М.: КРАСАНД, 2012. - 232 с. (Лингвистическое наследие XIX века.)
4. Срезневский И.И. Чтения о древних русских летописях. Приложение ко IIму тому записок имп. Академии Наук № 4. - Санкт-Петербург, 1862 г.

@темы: 2 курс, история, краеведение, литератоведение, литература