Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
16:52 

Художественное своеобразие "Путешествия из Петербурга в Москву"

Джейран
Непослушный Муз с рогами и копытами
Оглавление.
Введение.
1. Жанровое своеобразие «Путешествия».
2. Композиция «Путешествия».
3. Проблематика «Путешествия».
Заключение.
Список использованной литературы.


Введение.
«Беды над миром непрестанно
Висят, как огустевша мгла…»
Капнист В. В.



Александр Николаевич Радищев — кульминационная фигура русской литературы XVIII в. Его особенное положение в национальном литературном процессе традиционно мотивировалось с идеологической точки зрения и выражалось устойчивой формулой: «Радищев — первый русский революционер». Безусловно, Радищев является одним из наиболее последовательных и радикальных политических мыслителей не только своей исторической эпохи, но и всей истории русской общественной мысли нового времени. Однако, это только одна грань облика Радищева-литератора, абсолютизация которой идет в ущерб представлению о нем как о художнике, да и сама природа революционности радищевской идеологии тоже нуждается в более основательных дефинициях.
Радищев как литератор и художник слова является символической фигурой русской литературы XVIII в. в том отношении, что его творчество — это наиболее последовательное и универсальное воплощение неразрывной связи идеологии с искусством слова, основной специфической особенности эстетического мышления XVIII в. Радищевская идеология — эстетически значимый фактор его творчества. Эстетика и поэтика Радищева-художника насыщены публицистическим смыслом.
В этом плане прямой и непосредственной традицией русской словесности, из которой вырастает своеобразие радищевской художественно-публицистической прозы, является сатирическая публицистика 1769—1774 гг., которая выразила основную эстетическую тенденцию русской литературы XVIII в. к взаимоадаптации идеологии (публицистики) и эстетики (изящной словесности). Как эстетическое явление, «Путешествие из Петербурга в Москву» представляет собою такой же органичный синтез бытового и идеологического мирообразов, что сатирическая публицистика, и лирика Державина, и комедии Фонвизина и Капниста. Но, может быть, именно творчество Радищева особенно наглядно выражает общую тенденцию русской литературы XVIII в. к созданию синтетической картины русского мира еще и потому, что, в отличие от Державина, Фонвизина и Капниста, Радищев создал эту картину в повествовательной прозе.
Таким образом, наряду с общей для них всех традицией старших жанров сатиры и оды, Радищев унаследовал и третью, на протяжении всего литературного века как бы маргинальную, традицию романного повествования, актуализировав ее в преддверии эпохи русского сентиментализма. Этот синтетический характер прозы Радищева делает ее связующим звеном национальной словесной культуры: как идеолог-мыслитель Радищев является не только наследником идеологии XVIII в., но и основоположником перспективного в XIX и XX вв. направления русской общественной мысли; как литератор-художник он стал итоговой фигурой русской эстетической мысли и русской литературы XVIII в.
Радищев усугубил силу воздействия политической мысли крайне эмоциональной формой ее изложения: две превосходные степени в структуре эпитета «наипротивнейшее» подчеркивают патетику радищевского стиля изложения. Это — характерная черта поэтики всей его прозы. Темперамент мысли, глубокая эмоциональная насыщенность манеры изложения социополитических тезисов сообщают прозе Радищева подлинный пафос: мысль становится переживанием, переживание представляет «осердеченную идею», и все вместе в равной мере адресуется и к уму, и к сердцу читателя.

1. Жанровое своеобразие «Путешествия из Петербурга в Москву».
Как записки о путешествии, радищевская книга соотносится с двумя жанровыми традициями литературы путешествий: сентименталистской и просветительской. Жанровая разновидность «чувствительного путешествия» предполагала стихию неограниченного авторского субъективизма и сосредоточенность на тайных изгибах и закоулках чувствительной души; такое путешествие можно было написать, не выходя из собственного кабинета. Напротив, просветительское путешествие целиком погружено в стихию объективного: географические, этнографические, культурные и социальные реалии, описанные в нем, составляют его главную познавательную и просветительскую ценность. Очевидно, что Радищевское путешествие в какой-то мере соотнесено с обеими этими традициями: внешний композиционный стержень книги — дорога от Петербурга до Москвы, восходит к традиции путешествия географического; огромная роль объективного впечатления, как источника размышлений и переживании путешественника связывает его с просветительской разновидностью жанра; наконец, сосредоточенность повествователя на своей внутренней жизни, деятельности сердца и разума, соотносима с чувствительным путешествием.
Однако реальный жанровый объем радищевской книги не исчерпывается ни национальной одо-сатирической традицией, ни европейской традицией литературы путешествий главным образом за счет того духовно-интеллектуального мирообраза с четким публицистическим содержанием, в котором осуществляется векторный путь духовного и интеллектуального роста героя. Этот третий, основополагающий жанровый оттенок Радищев и обозначил эпиграфом из «Тилемахиды», вынесенным на титульный лист книги: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Обычно литературоведческая традиция ограничивается смысловым истолкованием этого эпиграфа как символического образа двуединства самодержавия и крепостничества. Однако, следует обратить внимание на жанровую традицию, с которой стих из «Тилемахиды» ассоциативно связан памятью о своем генетическом источнике: жанр государственно-политического просветительского воспитательного романа, который сопрягает внешний сюжетный рисунок путешествия с его метафорическим изводом духовного пути, процесса самосовершенствования и самопознания.
Радищевское «Путешествие» носит жанровую тенденцию воспитательного романа. В сочетании с тяготением к жанру ораторской прозы, жанру, тесно связанному с церковной проповедью, эта тенденция в книге Радищева дает совершенно оригинальный, можно даже сказать единственный, но, тем не менее, закономерный и необходимый пример слияния высокого и низкого мирообразов русской литературы XVIII в. Этот синтез в радищевском «Путешествии» осуществлен не на микроуровнях литературного процесса, таких, как синтез отдельных стилевых элементов, жанровых констант или типологических образных структур, но на его макроуровне.
В радищевском «Путешествии» объединены ведущие направления русской литературы XVIII в.: высокая профессиональная литература Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, Новикова, Фонвизина, адресованная идеальному просвещенному читателю, и массовая демократическая романистика, обращенная к читателю реальному, которому еще только предстоит стать просвещенным в процессе ее усвоения. Этот синтетический характер «Путешествия» особенно важен: если публицистико-идеологический аспект значимости книги Радищева в русской литературе сомнению не подвержен и исчерпывающе, хотя и тенденциозно, освещен в литературоведении, то ее чисто эстетическая значимость все еще (и совершенно несправедливо) остается на втором плане. А между тем, неразрывная связь идеологии и эстетики в рецепции XVIII в. была залогом восприятия текста именно как эстетически совершенного, и книга Радищева реализует эту связь в той мере последовательности и полноты, какая может быть в принципе доступна произведению, не выходящему из рамок изящной словесности.

2. Композиция «Путешествия».
С точки зрения своего тематического состава книга Радищева явно тяготеет к полифонии микротем и микросюжетов, замкнутых в пределах одной композиционной единицы: каждая глава, как правило, имеет свою собственную изолированную сюжетную основу: в «Любанях» - это пашущий крестьянин, в «Чудове» — «систербекская повесть», в «Зайцеве» — рассказ крестьянина о бунте крепостных, в «Крестьцах» — воспитательный трактат, в «Хотилове» — «Проект в будущем» и т.д. Иногда в пределах одной главы совмещается по два, редко — по три самостоятельных микросюжета.
Даже в тех случаях, когда эти самостоятельные микросюжеты связаны между собой неким проблемно-тематическим единством, каким является семейно-нравственная тема для глав «Крестьцы» — «Яжелбицы» — «Валдай» — «Едрово», все-таки в чисто сюжетном плане они лишены единства последовательного развертывания общего сюжетно-тематического мотива. И композиционный прием, при помощи которого соединены эти разностильные, разножанровые, полифонические в тематическом аспекте фрагменты, тоже выглядит на первый взгляд чисто формальным. Перемещение в физическом пространстве дороги от Петербурга до Москвы, от одной почтовой станции к другой представляет собой удобный условный композиционный стержень для объединения разнородных локальных сюжетов.
Как правило, местонахождение путешественника в том или ином реальном географическом пункте никак не обусловливает местными реалиями микросюжет, развиваемый в этой главе. Пашущего крестьянина путешественник мог встретить где угодно, с крестьянской девушкой Анютой, заступником крепостных Крестьянкиным, дворянином, преподающим уроки нравственности своим детям, он также мог встретиться на любой из 24-х почтовых станций между Петербургом и Москвой. Но, разумеется, и из этого общего правила есть свои исключения. Их представляют такие главы, как «Новгород», где знакомство с купцом новой формации более вероятно, чем в других местах, и где путешественника естественно посещают мысли о древней русской республике; да и встреча с автором оды «Вольность» приурочена к Твери далеко не случайно. На пути от новой столицы самодержавной деспотической России к древней столице самодержавно-деспотического Московского княжества лежат столицы двух не реализовавшихся в национальной истории альтернативных самодержавию государственных структур: Новгородская торговая республика и Тверская конституционная монархия. Обе эти системы на фоне самодержавия могут быть осознаны как уважающие «вольность частную».
Таким образом, следует признать, что сюжет «Путешествия» не может быть выведен из тематического материала книги: все разнообразные впечатления путешественника не самоценны, а явно подчинены какой-то иной, высшей цели. Что же касается композиционной структуры «Путешествия», как совокупности глав-станций, то и она не может быть фактором, определяющим или раскрывающим логику поступательного развития этого высшего смысла. Здесь опять приходится вспомнить о центральной эстетической категории «Путешествия», которая определяет своеобразие каждого уровня поэтики: образе героя-повествователя. Именно с ним связан единый сюжет «Путешествия». Радищев сделал историю человека, познавшего свои политические заблуждения, открывшего правду жизни, новые идеалы и правила, ради которых стоило жить и бороться, историю идейного и морального обновления путешественника
.Если сюжетом «Путешествия» не является путешествие как таковое, то им может быть только духовный путь. И почти все опорные слова, необходимые для определения этого пути, присутствуют в произведении: «заблуждение», «познание», «правда» — к этому комплексу необходимо добавить только одно слово — «свобода», ибо познание истины и избавление от заблуждения ведет к духовной свободе. Путь познания истины, ведущий к свободе, помещенный в географические координаты дороги от Петербурга до Москвы, и определяет внутреннюю композиционную логику «Путешествия».
Главы книги отчетливо группируются между собой в проблемно-тематические циклы, содержание каждого из которых отражает одну из стадий процесса познания, зафиксированных в посвящении A.M.К.
Первый цикл глав, объединяющий впечатления путешественника на участке пути от «Выезда» до «Спасской полести», можно обозначить словами: «Я взглянул окрест меня» — и увидел, что реальная действительность не соответствует представлениям о том, какой она должна быть. Почтовый комиссар, который обязан снабжать проезжающих лошадьми, предпочитает спать («София»); дорога, почитаемая «наилучшею <...> всеми теми, которые ездили по ней вслед государя», оказывается «непроходимою» («Тосна»); пашущий в праздник крестьянин заставляет путешественника устыдиться самого себя и усомниться в справедливости закона («Любани»); встреченный по дороге друг рассказывает ему душераздирающую историю о том, как он чуть было не погиб, катаясь по Финскому заливу, из-за нежелания начальника исполнить свои прямые обязанности («Чудово»); наконец, в главе «Спасская полесть» путешественник подслушивает ночной разговор присяжного с женою о том, как можно получить чин, снабжая губернатора устрицами, а встреча со случайным попутчиком, бегущим от судебного преследования, убеждает его в том, что в России можно лишиться «имения, чести и жизни» в точности по букве закона, но не совершив никакого преступления.
Сквозным идейным стержнем этого цикла глав становится проблема соотношения общего порядка и прав частного человека. Для Радищева эпохи создания «Путешествия» «насилие над отдельным человеком <...> — свидетельство порочности всей общественной системы в целом и достаточное основание к тому, чтобы суверен-народ отрешил от власти не оправдавшую его доверия администрацию». Путешественник познает эту истину в споре со своим чудом избежавшим смерти другом Ч. (глава «Чудово») и в размышлении о русской законности, позволяющей отнимать у человека «имение, честь и жизнь» (глава «Спасская полесть»):
<…> старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить поверхности воды. Но он мне сказал наотрез: — Когда бы я, малая дробинка, пошел на дно, то бы, конечно, на Финском заливе бури не сделалось, а я бы пошел жить с тюленями
Возможно ли, говорил я сам себе, чтобы в толь мягкосердое правление, каково ныне у нас, толикие производились жестокости?».
Сквозным символическим образом, скрепляющим этот цикл глав, является образ-мотив сна, аллегорически выражающий идею умственного и нравственного бездействия человека. Путешествие начинается для героя своеобразным сном-вопросом:
«Един, оставлен, среди природы пустынник! Вострепетал — Несчастной, возопил я, — где ты? где девалося все, что тебя прельщало? <...> Неужели веселости, тобою виденные, были сон и мечта?».
В результате столкновения со спящим начальством («София», «Чудово») и чувства стыда, испытанного путешественником перед своим слугой за то, что лишая его сна, он «воспрещает пользоваться» человеку «усладителен наших бедствий» и естественным правом («Любани»), в главе «Спасская полесть» к путешественнику приходит сон-ответ:
«Мне представилось, что я царь, шах. хан, король, бей, набоб, султан или какое-то сих названий нечто, сидящее во власти на престоле».
Перечисление разных названий абсолютных монархов свидетельствует о том, что речь здесь идет не столько о конкретном самодержце, сколько о принципе самодержавия, хотя в дальнейшей картине мнимого процветания страны, управляемой «каким-то из сих названий», содержатся косвенные отсылки к фактам и реалиям правления Екатерины II. Странница по имени «Прямовзора» (Истина) снимает бельма с глаз самодержца, и он видит истинный катастрофический облик своей страны и несчастье своего народа. Это — аллегория прозрения, путь которого намечен в посвящении фразой: «Отыми завесу с очей природного чувствования — и блажен буду», переход к следующей стадии духовного пути путешественника: «душа моя страданиями человечества уязвленна стала», побуждающей его «обратить взоры мои во внутренность мою» и пересмотреть свои убеждения.
Это происходит в главах «Подберезье», «Новгород» и «Бронницы», где последовательной ревизии подвергаются распространенные просветительские упования на просвещение и закон как основу социальных преобразований. В идеале эти понятия остаются для путешественника актуальны и истинны, но в реальности встреча с семинаристом в «Подберезье» и противозаконные махинации купца Карпа Дементьевича, обогащающегося с использованием закона вексельного права, убеждают путешественника в том, что практическое состояние русской законности и русского образования неспособны что-либо изменить в антигуманной структуре общества. И в «Бронницах» к путешественнику, посетившему храм на месте древнего города, приходит осознание единственно возможного для него пути, преподанное в форме божественного откровения:
«Чего ищеши, чадо безрассудное? Премудрость моя все нужное насадила в разуме твоем и сердце. <...>Возвратись в дом свой, возвратись к семье своей; успокой встревоженные мысли, вниди во внутренность свою, там обрящешь мое божество, там услышишь мое вещание».
Так сбывается пророчество посвящения: «я человеку нашел утешителя в нем самом», активизирующее сердце и разум путешественника. Он «ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению», глядя на жизнь «очами природного чувствования», от которых «отъята завеса» заблуждения. Эта точка зрения определяет позицию путешественника в центральном цикле глав «Зайцово» — «Медное», который внутренне распадается на две структуры, определяемые своеобразным воплощением «мысли семейной» и «мысли народной» — исследованием природы частных человеческих связей на уровне семьи и способа социальной организации общества в целом, причем на обоих уровнях путешественник видит одно и то же: рабство и неравенство.
Центральный цикл открывается главой «Зайцово», где Крестьянкин рассказывает путешественнику об убийстве крепостными своего жестокого помещика, поводом для которого послужило преступление против семьи и нравственности, а завершается главой «Медное», где путешественник становится свидетелем продажи крепостных с аукциона — крайнего проявления социального бесправия крестьян и беззакония государства, основанного на институте крепостного права, по отношению к своим гражданам. Эти крайние пункты цикла определяют двойное параллельное развитие взаимосвязанных морально-семейной и социально-политической тем. Главы «Крестьцы», «Яжелбицы», «Валдай», «Едрово» посвящены рассмотрению института брака и проблемы воспитания, главы «Хотилов», «Вышний Волочек», «Выдропуск» и «Торжок» — рассмотрению политических основ русской государственности: крепостного права, экономики, сословных привилегий дворянства и государственного регулирования духовной жизни общества (свобода совести, свобода печати).
Оба этих микроцикла организованы по одному принципу: реальные картины бесправия и беззакония обрамлены картинами идеально-должного состояния нравственности и семьи, государства и общества. Семейный цикл открывается образами идеального воспитателя — крестицкого дворянина, идеальных граждан — его детей и текстом его воспитательного трактата, а завершается образом идеально нравственной крестьянки Анюты и изложением ее здоровых, естественных представлений о семье и браке. В центре же микроцикла дана картина похорон юноши, умершего от венерической болезни и описание государственно узаконенной системы разврата.
Социальный цикл начинается «Проектом в будущем», доказывающим экономическую невыгоду крепостного землепользования и намечающим перспективу неотвратимого и деструктивного бунта рабов, не могущего принести ничего кроме ужаса и крови:
Загрубелые все чувства рабов, и благим свободы мановением в движение не приходящие <...>. Таковы суть братия наши, во узах нами содержимые. <...> Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от ига своих властителей: <...> Они искали паче веселия мщения, нежели пользу сотрясения уз.
Мнение автора «Проекта в будущем», искреннего друга путешественника, о результатах Пугачевского бунта, которое открывает социально-политический микроцикл, явно перекликается с мнением «порицателя ценсуры» о свободе, принесенной Великой французской революцией в духовную жизнь общества, в главе «Торжок», завершающей этот цикл «Кратким повествованием о происхождении ценсуры»:
«Ныне, когда во Франции все твердят о вольности, когда необузданность и безначалие дошли до края возможного, ценсура во Франции не уничтожена. <...> Мы читали недавно, что народное собрание, толико же поступая самодержавно, как доселе их государь, насильственно взяли печатную книгу и сочинителя оной отдали под суд <...>. О Франция! ты еще хождаешь близ Бастильских пропастей».
Единственный акт насилия над вольностью частной уничтожает всякую разницу между единодержавной и коллективной деспотией.
Положительная программа «Проекта в будущем» и «Краткого повествования о происхождении ценсуры» — политическая свобода всех сословий и свобода книгопечатания, совести, вероисповедания обретают своеобразное доказательство способом от противного в центральных главах цикла, рисующих крайнюю степень политического и экономического рабства крестьян-месячинников (глава «Вышний Волочек») и крайнюю степень злоупотребления привилегиями дворянства — роскошь придворных (глава «Выдропуск»). Реальный путь преобразования социальной структуры общества — либерализация всех уровней этой структуры: обеспечение политических прав угнетенным за счет сокращения привилегий угнетателей и обеспечение равных шансов на образование, просвещение путем либерализации духовной жизни в свободе печати. Такой путь открывается сознанию путешественника перед тем, как он прибывает на станцию «Тверь», чтобы встретиться там с автором оды «Вольность».
Глава «Тверь» занимает кульминационное положение в композиции книги. В тот момент, когда путешественник встречается с «новомодным стихотворцем», он уже проделал путь познания, поднявший его практически до идеологического уровня автора «Путешествия» и «Жития Ф.В. Ушакова», тогда как Радищев, автор оды «Вольность» в главе «Тверь» — это Радищев 1783-го года, года создания оды. И, безусловно, сталкивая своего героя-единомышленника с собой самим почти десятилетней давности, Радищев не мог иметь в виду эффекта мгновенного превращения героя в революционера под влиянием революционера-поэта.
Поэтому встреча путешественника с писателем имеет обратный смысл: достигнув высшей точки своего духовного и умственного освобождения, путешественник встречается с человеком, находящимся в самом начале того пути, который он уже совершил; отсюда и скептическое восприятие оды путешественником:
«Вот и конец, — сказал мне новомодный стихотворец. Я очень тому порадовался и хотел было ему сказать, может быть, неприятное на стихи его возражение, но колокольчик возвестил мне, что в дороге складнее поспешать на почтовых клячах».
И следующая за «Тверью» глава «Городня» открывает заключительный цикл, разворачивающийся под девизом: «возможно всякому соучастником быть во благодействии себе подобных». Начиная с «Городни» путешественник все время совершает поступки, свидетельствующие о новизне его жизненной позиции. В «Городне» он предотвращает беззаконную отдачу в рекруты группы вольных крестьян и тем способствует увеличению количества свободных людей в России на несколько человеческих единиц. В «Завидове» пресекает неумеренные претензии проезжего вельможи. В «Клине» принимает сочувственное участие в судьбе нищего слепого певца и т.д. Характерно, что сюжетные ситуации заключительных глав «Путешествия» отчетливо спроецированы на аналогичные ситуации глав начальных: один и тот же человек, попадающий в одно и то же положение в начале и в конце пути, ведет себя совершенно по-разному.
Так, в главах «София» и «Завидово» возникает один и тот же сюжет русских почтовых нравов: самодур-комиссар, раболепствующий перед вельможами и издевающийся над обыкновенными проезжими. Но если в «Софии» путешественник беспомощен перед грубостью не желающего прерывать свой сон комиссара и бесполезно вспыльчив, то в «Завидове» он спокойно и решительно «воспрещает» слуге знатного вельможи «выпрягая из повозки моей лошадей, меня заставить ночевать в почтовой избе».
В главах «София» и «Клин» развивается один и тот же сюжет народной песни как отражения национального характера. Но если в «Софии» грустная песня ямщика повергает путешественника в меланхолические мысли о «скорби душевной» народа, звенящей в голосах его песен, то в «Клине» он слушает песню слепого певца в толпе народа, делит народные чувства и добивается своеобразного народного признания и благословения, уговорив певца принять от него милостыню, как от любого, подающего «полушку и краюшку хлеба» (173). К концу своего путешествия, в «Пешках» герой «обозрел в первый раз внимательно» внутренность крестьянской избы, ни разу не остановившей его взора на протяжении всего предшествующего пути, и увиденное заставило его произнести самый патетический внутренний монолог за все время его путешествия:
«Звери алчные, пиявицы ненасытные! что крестьянину мы оставляем? то, чего отнять не можем, — воздух. <...> Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отьяти ее у него постепенно! С одной стороны — почти всесилие, с другой — немощь беззащитная».
И эти же мысли обретают свое развитие в последней главе книги под символическим названием «Черная грязь», где путешественник становится свидетелем церемонии заключения насильственного брака: «Они друг друга ненавидят и властию господина своего влекутся на казнь <...>». Этот образ в контексте всей книги, чередующей «мысль семейную» с «мыслью народной», обретает смысл своеобразной аллегории тех общественных уз, которыми соединены в России крестьяне и дворяне — таких же нерасторжимых, как брак, заключенный перед лицом Бога, таких же противоестественных, как брак насильственный: «О, горестная участь многих миллионов! конец твой сокрыт еще от взора и внучат моих...».
Последний композиционный элемент «Путешествия» — «Слово о Ломоносове», введенное в повествование как авторский текст Радищева — вновь соотносится с посвящением А. М. К. и по своей общей идее, и по композиционной функции.
В «Слове о Ломоносове», которое явилось результатом радищевских размышлений о путях формирования выдающейся личности и ее роли в истории, в образной структуре похвальной речи развивается тот же тезис, который в предельно обобщенной форме высказан в посвящении: «Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь». «Слово о Ломоносове тоже является пояснением причин, заставивших Радищева написать свою книгу, и изложением той роли, которую писатель предназначил ей в русской духовной культуре:
«Не достойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие для того, что не могли избавить человечества от оков и пленения? <...> Первый мах в творении всесилен был; вся чудесность мира, вся его красота суть только следствия. Вот как понимаю я действие великия души над душами современников или потомков; вот как понимаю действие разума над разумом».
Пройдя путь духовного освобождения сам, проведя по этому пути своего героя-путешественника и тем доказав его безусловную результативность, Радищев предлагает пройти его и читателю — и в этом, а не в социальном насилии, он видит залог демократизации общественной жизни. Может быть, главная мысль «Путешествия» высказана героем книги в главе «Выдропуск» — «Но чем народ просвещеннее, то есть чем более особенников в просвещении, тем внешность менее действовать может».
Возвращаясь к проблеме композиции «Путешествия», необходимо отметить ее очевидную цикличность, обеспеченную перекличкой сюжетов, тем, образов и идей начальных и финальных глав, а также логический характер, который выявляется в четкой проекции основных тезисов посвящения на крупные композиционные элементы книги, последовательно развивающие модель познания в образной структуре повествования.
Следовательно, композиция «Путешествия» обладает всеми признаками риторической композиции, исключительно продуктивной в старших жанрах русской литературы XVIII в.: проповеди, сатире и торжественной оде, традиции которых очевидно актуальны для всех уровней поэтики «Путешествия» — от типологии бытовой и идеологической художественной образности до двойной отрицательно-утвердительной этической установки книги в целом и включения жанровых образцов оды («Вольность») и проповеди («Слово о Ломоносове») в сам ее текст.

3. Проблематика «Путешествия».
В «Путешествии» Радищев поднимает и пытается дать решение нескольким проблемам:
- критика просвещённой монархии,
- свобода печати,
- воспитание и образование,
- крепостное право.
Говоря о них, писатель не ограничивается выражением своего понимания действительности через показ ее в образах; он непосредственно заявляет о своем к ней отношении.
С первых же строк Радищев обращается к реальному положению дел в России, которое воспринимается Радищевым нетерпимым: "Я взглянул окрест меня - душа моя страданиями человечества уязвленна стала".
Книга Радищева начинается посвящением, т.е. предисловием; приглядимся к нему. Автор книги предстает человеком с чувствительным сердцем, которое открыто другу и всему человечеству. И первый спрос за страдания человечества - с себя! "Обратил взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы". Виновата ли в том скупость природы? Серия подобные вопросов отвергается. "Я человеку нашел утешителя в нем самом. "Отыми завесу с очей природного чувствования - и блажен буду". Сей глас природы раздавался громко в сложении моем. Воспрянул я от уныния моего, в которое повергли меня чувствительность и сострадание; я ощутил в себе довольно сил, чтобы противиться заблуждению; и - веселие неизреченное! — я почувствовал, что возможно всякому соучастником быть во благоденствии себе подобных. Се мысль, побудившая меня начертать, что читать будешь".
В этом заключается отправная идея книги. И вовсе она не в том, чтобы непременно революцию и смуту в стране учинить. Писатель исходит из того, что по природе человек добр и разумен; он повинен, что сам отуманивает "очи природного чувствования", но это беда поправимая. "Возможно всякому соучастником быть во благоденствии себе подобных": и да очистивший очи природного чувствования поможет это сделать другим.
Такова концовка посвящения: "Но если, говорил я сам себе, я найду кого-либо, кто намерение мое одобрит; кто ради благой цели не опорочит неудачное изображение мысли; кто состраждет со мною над бедствиями собратии своей, кто в шествии моем меня подкрепит, - не сугубый ли плод произойдет от подъятого мною труда?.. Почто, почто мне искать далеко кого-либо? Мой друг! Ты близ моего сердца живешь - и имя твое да озарит сие начало". Здесь обозначаются программы максимум и минимум: найти друзей в незнакомой пока собратии - или ограничиться приветом реального друга; писатель скромно готов удовольствоваться малым.
В обращении к А.М.К. есть противоречие: писатель строит свою книгу на размышлениях, на доводах разума - а отмечает: "мнения мои о многих вещах различествуют с твоими..." Но он называет друга "сочувственником" и верит, что это устранит все преграды: "сердце твое бьет моему согласно - и ты мой друг».
Как бы то ни было, отправная идея книги — просветительская. В самой постановке проблемы уже можно видеть ее диалектическую сложность: идея воодушевляет, доставляет "веселие неизреченное", побуждает "начертать, что читать будешь" - но и взыскует к сдержанности. Идея плодотворна меж "сочувственниками"; сколько наберется таковых? В посвящении торжествует оптимистический взгляд — от ощущения возможности разбудить в человеке доброе начало, заложенное в него природой; в замене программы-максимум программой-минимум в адресации книги - мудрое ограничение самих возможностей просветительского пути преобразования отечества,
Не может того быть, чтобы столь мощно прозвучавшая тема оказалась исчерпанной и не нашла продолжения. Ждать приходится совсем немного. Первая глава "Выезд", выделенная названием, может быть рассмотрена как пролог повествования. Тут выяснится, что это пролог не фабульного значения. Событий здесь никаких не прогнозируется: отужинав с друзьями, лег в кибитку — поскакал "во всю лошадиную мочь" - прибыл на первую почтовую станцию. Пролог носит лирический характер, таковы авторские размышления: трудно расставаться с близкими; благодетельны слезы расставания - они супят радость встречи; '"блажен живущий в мечтании". Это мысли рациональные, а они переходят в непроизвольные, когда путешественник погружается в сон ("смертоподобное" состояние). Он видит себя среди пространной долины, помертвевшей от зноя. "Един, оставлен, среди природы пустынник! Вострепетал". Рытвина на въезде к почтовому двору пробудила путника.
Нетрудно видеть, что первая глава контрастна по отношению к посвящению-предисловию. Вначале — ликующее чувство сердечного единения человека с миром, убеждение, что несовершенства мира преодолимы. Следом — апокалипсическое отчаяние от ощущения" своего одиночества в мире. Ясно, что это действительно пролог, это мощный импульс преодолеть одиночество, возродить утерянный контакт с миром.
Экспозиционная глава "Путешествия" лирична как заявка на тему. Она пророчит гибель одинокому и заключает протест против такого состояния. Она не развивает просветительские идеи как таковые, но она убеждает в насущной потребности таковых. Без единения сердец сама жизнь бессмысленна.
Удивительно, что в непосредственном воплощении разработка просветительской темы начинается с отрицательных, а не положительных примеров. Радищев развенчивает весьма популярную, едва ли не универсальную для ХVШ века надежду на просвещенного монарха. Казалось бы, у такой надежды есть логическое основание: начать дело просвещения сверху - и воспользоваться не соизмеримыми ни с чем властными возможностями монарха. Заключительным эпизодом главы "Спасская Полесть" воспроизводится сон путешественника: "Мне представилось, что я царь, шах, хан, король, бей, набаб, султан или какое-то сих названий нечто, седящее во власти на престоле". Буквально осуществляется девиз автора, провозглашённый в посвящений, - снять "завесу с очей природного чувствования". Какие же деяния произвел прозревший властитель? А никаких: путешественник проснулся.
Почему же писатель не делает ставку на "просветившегося" монарха? Ответ прост. Радищеву нет надобности различать "просвещенных" и "непросвещенных" монархов по той причине, что он убежденный враг системы самодержавия в принципе; нет смысла учитывать сугубо относительные достоинства одних, форм деспотии перед другими ее формами; нет интереса к частностям, когда отвергается целое.
Соответственно сразу же заявлено ограничение, лишающее просветительскую идею ореола универсальности, всеохватности. Она эффективна, но в заданных параметрах: они широки, но и сдерживаются рамками. Просветительская идея действенна, когда направлена к «сочувственникам» - и не более того.
Да, парадоксально, что, пропагандируя просветительскую идею, Радищев начинает с обозначения препятствий на этом пути. Новая глава, «Подберезье" продолжает эту линию. Здесь описывается встреча с новгородским семинаристом. Глава оказывается сложной по построению. Общение с новым знакомцем распадается на два эпизода. Вначале это устная беседа, в которой солирует семинарист, и речь эта разумна. Молодой человек сетует на "великий недостаток" "в пособиях просвещения», на монополию латыни и чтения древних авторов: "Аристотель и схоластика доныне царствуют в семинариях". Вот мечта нового знакомца: "для чего не заведут у нас высших училищ, в которых бы преподавалися науки на языке общественном, на языке российском?" "Как не потужить... что у нас нет училищ, где бы науки преподавалися на языке народном".
Путешественник оказывается легковерным на обещания правительства: "Я успел семинаристу сказать, что скоро желание его исполнится, что уже есть повеление о учреждении новых университетов, где науки будут преподаваться по его желанию".
Семинарист уходит - роняя бумаги (прецедент создан, прием с чтением найденных бумаг повторится); общение с ним продолжается заочно. Процитирован небольшой фрагмент, но путешественник узнает изложение масонских положений и, прерывая чтение, выступает с критикой масонства.
После "Подберезья" о просвещении уже нельзя говорить абстрактно, нельзя говорить как о всеисцеляющем лекарстве: просвещение может нести как истину, так и заблуждение - и труден путь к обретению истины.
Отметим и мужество Радищева. Позже по ходу книги в главе 1 "Торжок" писатель размещает памфлет, направленный против цензуры. Радищев допускает, что могут быть напечатаны и вредные книги, но их вред перекроется пользой вольного книгопечатания. Идеи против идей, но не запреты против идей - вот позиция писателя. Надо бороться со злом в жизни, а не со злом в книгах.
В "Бронницах" затрагиваются вопросы человеческого познания. Пока переменяют лошадей, путешественник восходит на местную гору, где когда-то был древний храм, а теперь выстроена небольшая церковь. Поднимаясь в гору, путешественник дает волю воображению и так эмоционально разогревает себя, что слышит "глас, грому подобный". Голос Творца призывает человека к смирению: "Почто, о дерзновенный! познати жаждешь то, что едина мысль предвечная постигать может? Ведай, что неизвестность будущего соразмерна бренности твоего сложения". Достигнув вершины, путешественник обращает свой голос к Боту. Так - ни мало ни много - состоялся диалог человека и Творца. Диалог не прямой, поскольку громоподобный глас слишком зауживает потребность человека в познании желанием узнать личное предстоящее, а человек на месте, где устремления к Творцу меняли конкретное содержание, пытается узреть единое в многообразии человеческих представлений о Творце; темы высказываний не стыкуются. Пафос размышлений путешественника - в оправдании человеческого поиска истины.
Кульминация развития просветительских идей в книге Радищева - глава "Крестьцы", которая равнозначна педагогическому трактату. Особо привлекает здесь связь теории с практикой.
Путешественник становится свидетелем расставания местного дворянина со своими сыновьями, которых он провожает в самостоятельный путь жизни, давая последние напутствия. У Юрестицкого дворянина была продуманная система воспитания: она и реализована, а теперь, для подросших сыновей, расшифровывается и формулируется, с добавлением советов на дальнейшую жизнь.
Главой "Крестьцы" просветительская идея в содержательном плане в основном исчерпана; в "Городне" и в финальном "Слове о Ломоносове" находим важное дополнение: народ, в массе своей лишенный доступа к просвещению, представляет собой благодатную среду для восприятия идей просвещения; народ потенциально талантлив, и просвещение будет способствовать проявить и развить этот талант.
Трактат о Ломоносове имитирует устное слово, произнесенное на кладбище у могилы великого сына России. Пред вечным покоем посрамляются "кичение, тщеславие и надменность". "Не столп, воздвигнутый над тлением твоим, сохранит память твою в дальнейшее потомство. Не камень со иссечением имени твоего пронесет славу твою в будущие столетия. Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем обновленное, пролетит в устах народных за необозримый горизонт столетий".
Финальное положение "Слова о Ломоносове" значимо. Авторство "Слова" приписано "новомодному стихотворцу" ("парнасскому судье"), автору оды "Вольность", но Радищев выдает себя, взывая все к тому же А.М.К., которому посвящает книгу ("Где ты, о! возлюбленный мой! где ты? Прииди беседовати со мною о великом муже"). Тем самым просветительская идея, от посвящения до "Слова о Ломоносове", пронизывает всю книгу и замыкает ее на кольцо, т.е. именно эта идея становится выделенной композиционно.
Радищев объективно и очень точно оценивает возможности просвещения. Они не заменимы ничем иным, но и не всесильны. Просветительские идеи действенны в определенном секторе, когда предполагается встреча сочувственников. Они бесплодны, когда встречают на своем пути социальные преграды.
Социальные преграды надо преодолевать не увещеваниями, иными способами. Радищев размышляет и об этом.
Две главы книги ("Хотилов" и "Выдропуск") снабжены подзаголовками "Проект в будущем"; писатель переадресовывает авторство размещаемых здесь документов некоему своему другу; солидарность с изложенными взглядами подчеркивается именованием друга "гражданином будущих времен". "Проектами" представлен реформаторский путь преобразования России. В главе "Выдропуск" вносится предложение об уничтожении придворных чинов. Исключительное значение имеет глава "Хотилов" - с проектом полной отмены крепостного права.
В проекте дана основательная мотивировка необходимости отмены крепостного права. Писатель призывает не довольствоваться внешними признаками благополучия: "да не ослепимся внешним спокойствием государства и его устройством и для сих только причин да не почтем оное блаженным. Смотри всегда на сердца сограждан. Если в них найдешь спокойствие и мир, тогда сказать можешь воистину: се блаженны. «Состояние земледелателей» «опасно в неспокойствии своем". Труд крепостных, рабский труд, не производителен и потому экономически не выгоден. Человек в деяниях своих руководствуется пользой. "Следуя сему естественному побуждению, все начинаемое для себя, все, что делаем без принуждения, делаем с прилежанием, рачением, хорошо. Напротив того, все то, на что несвободно подвизаемся, все то, что не для своей совершаем пользы, делаем оплошно, лениво, косо и криво. Таковых находим мы земледелателей в государстве нашем. Нива у них чуждая, плод оныя им не принадлежит. И для того обрабатывают ее лениво; и не радеют о том, не запустеет ли среди делания».
Крепостничество беззаконно, потому что нарушает основания права естественного и права гражданского. «Право естественное показало вам человеков, мысленно вне общества, приявших одинаковое от природы сложение и потому имеющих одинаковые права, следственно, равных во всем между собою и единые другим не подвластных. Право гражданское показало вам человеков, беспредельную свободу на мирное оныя употребление. Но если все они положили свободе своей предел и правило деяниям своим, то все равны от чрева материя в природной свободе, равны должны быть и в ограничении оной. Следственно, и тут один другому не подвластен. Властитель первый в обществе есть закон; ибо он для всех один».
Крепостничество бессердечно; Радищев говорит об этом тоном церковной проповеди: «опомнитесь, заблудшие, смягчитеся, жестокосердые; разрушьте оковы братии вашей, отверзите темницу неволи и дайте подобным вам вкусити сладости общежития, к нему же всещедрым уготованы, яко же и вы. Они благодетельными лучами солнца равно с вами наслаждаются, одинаковые с вами у них члены и чувства, и право в употреблении оных должно быть одинаково».
Лучшее состояние, по Радищеву, - это чувствования, сердце услаждающие любовию человечества.
Радищев очень надеется на успех реформы. Он (якобы устами друга своего) готов предложить варианты, постепенный путь преобразований: освободить в первую очередь дворовых, дозволить свободное вступление крестьян в супружество, передать обрабатываемую крестьянами землю в их полную собственность, разрешить им покупать землю, дозволить получать свободу за выкуп. Сама эта вариантность - стимул быстрее начать реформу; вероятно, возможны другие решения, лишь бы дело пошло, лишь бы в итоге свершилось заветное: «За сим следует совершенное уничтожение рабства"».
Радищев вполне отдает отчет в том, что даже умеренная идея реформы вызовет протест со стороны крепостников. Что уж говорить об идее революции! Может быть, именно поэтому революционная идея прорабатывается наиболее последовательно и тщательно.
Глава "Любани". После разговора с крестьянином путешественник восклицает: «Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение».
"Зайцово". Рассказ друга путешественника Крестьянкина, председателя уголовной палаты, о жестоком помещике, который когда-то сделал придворную карьеру. Приобретя деревню, асессор стал варварским эксплуататором крестьян. Несмотря на то, что описанный в главе крестьянский бунт локален, возникает стихийно на бытовой почве, для концепции писателя он имеет важное значение. Здесь подчеркнута крестьянская солидарность. Здесь впервые формулируется мысль, которая будет продолжена и развита: «Я приметил из многочисленных примеров, что русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать, чтобы не преклониться на жестокость"»
"Хотилов". Выводы «проекта» опирающиеся на реальный масштабный русский бунт, непосредственно развивают мысли о терпении народа и мощи прорыва такового, о «веселии мщения».
"Вышний Волочек". Рассказ о некоем помещике, добившемся процветания своего имения за счет превращения крестьян в рабов. Он отобрал у крестьян их наделы, а барщину сделал непрерывною, "всех крестьян, жен и их детей заставил во все дни года работать на себя». Писателя особо возмущает, что сей предприимчивый помещик "славится как знаменитый земледелец". По мнению писателя, он заслуживает другого отношения: "Богатство сего кровопийца ему не принадлежит. Оно нажито грабежом и заслуживает строгого в законе наказания <...> Вместо вашего поощрения к таковому насилию, которое вы источником государственного богатства почитаете, прострите на сего общественного злодея ваше человеколюбивое мщение".
"Медное". Концовка, разговор путешественника с другом-иностранцем: "А все те, кто бы мог свободе поборствовать, все великие отчинники, и свободы не от их советов ожидать до от самой тяжести порабощения".
"Тверь. Встреча путешественника с "новомодным стихотворцем", автором оды «Вольность», которая широко цитируется; включены и строфы, рисующие картину победоносной народной революции.
'Тородня". Насмотревшись произвола, сопровождающего рекрутский набор, путешественник восклицает: «О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство?»
Повествование продолжается. Тема революции высоким тоном пророчества исчерпана.
Все идеи книги взаимодействуют между собой, каждая хороша в своих пределах (и при удачной конъюнктуре), каждая по-своему уязвима. Необходимость просвещения (хоть оно меняет содержательное наполнение не исчезнет никогда, ни при каком режиме; но оно встречает внешнее препятствие (цензуру) и внутреннее (как пример, Радищев полемизирует с масонством; но борьба идей, видимо, неизбежна). Излишнее упование на просвещение, переоценка его возможностей подпитывает утопические общественные настроения. Путь реформ перспективен, поскольку менее болезнен; но хватит ли решимости наверху, примут ли преобразования внизу? Но да свершится - хотя бы путем революции.
Надо подчеркнуть мужественность Радищева, В двух главах ("Хотилов" и "Городня"), где заходит речь об угрозах хозяевам жизни от восставшего народа, размышление ведется от лица мы: писатель (народный заступник!) не отделяет себя от неразумного племени, подлежащего истреблению! Рука писателя не дрогнула подписаться под таким суровым приговором.
Не дело писателя — решать вопросы; для него важно правильно их поставить. Радищев предугадывает такой принцип. Он совершил путешествие в жизнь - и простился с читателем у московской заставы.
Конкретика "Путешеспвия" устарела; конкретика жизни вообще меняется быстро, за ней не угонишься. Мудрость Радищева состоит в том, что он дал образец решения сложных проблем. Его характерность - умение расчленить сложную проблему на обоснованные составные части, проанализировать каждую, показав их взаимодействие, произвести оценку альтернатив. Такой подход позволяет выявить и поддержать оптимальную тенденцию общественного развития.

Заключение.
Александр Сергеевич Пушкин так отозвался об этом произведении: «Путешествие в Москву», причина его несчастия и славы, есть, как уже мы сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны. Мы бы могли подтвердить суждение наше множеством выписок. Но читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами сказанного.
Фёдор Михайлович Достоевский по поводу «Путешествия…» и вообще стиля Радищева говорил, что «обрывки и кончики мыслей» у него соседствуют с вольными переводами французских просветителей.
Сама же Екатерина II после прочтения сказала: «Бунтовщик — хуже Пугачёва! Тот, хоть царем прикинулся, монархический строй исповедовал, а этот, революцией, надумал на Руси учинить республику!»
Указом Екатерины II от 4 сентября 1790 года Радищев признавался «виновным в преступлении присяги и должности подданного изданием книги… наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской». Радищева приговорили к смертной казни, но «по милосердию и для всеобщей радости» казнь была заменена десятилетней ссылкой в Илимский острог. Почти весь тираж романа был уничтожен, и сохранилось чрезвычайно мало экземпляров. Сам роман оказался под запретом, снятым только в 1905 году. Однако роман расходился в списках и стал широко известен.
От первоначального издания книги, которое было уничтожено, уцелело всего несколько экземпляров, которые почитаются величайшей редкостью. В 1790—1820-е годы «Путешествие» ходило в нескольких сотнях списков. В 1836 году о Радищеве и его книге, в целом критически, с обширными цитатами, написал Пушкин для своего журнала «Современник». Статья не была пропущена цензурой. В 1840—1850-е годы «Путешествие…» было практически неизвестно читающей публике, во всяком случае, нет никаких следов знакомства с «Путешествием» Белинского, Грановского, петрашевцев или даже Герцена до 1857 года.
Статья Пушкина «Александр Радищев» была впервые напечатана П. В. Анненковым в 1857 г, а в 1858 Герцен в Вольной русской типографии (Лондон) опубликовал один из рукописных списков «Путешествия», изобилующий неточностями. Весь тираж «Путешествия…», изданного А. А. Черкесовым в 1872 году, уже после отмены крепостного права, был уничтожен. Даже влиятельному Алексею Суворину к столетию выхода книги удалось добиться только разрешения на напечатание подарочного издания в количестве 100 экземпляров. Окончательно запрет на «Путешествие…» был снят в России только во время первой революции. В советское время Радищев был признан «первым русским революционером», а его книга вошла в школьную программу.

Список используемой литературы.
1. Лебедева О.Б. История русской литературы XVIII века Учебник для вузов: www.infoliolib.info/philol/lebedeva/class.html
2. Макогоненко Г. П. О композиции «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева. XVIII век. Сб. 2, М-Л, 1940, с. 25 – 53
3. Радищев А.И. Избранное. Сост., предислов. и примеч. Б.И. Краснобаева. М., «Московский рабочий», 1976. (Школьная библиотека) 272 с.
4. ru.wikipedia.org/wiki/Путешествие из Петербурга в Москву.

@темы: 1 курс, литература

URL
Комментарии
2013-10-02 в 07:50 

прекрасно!

URL
2013-10-02 в 08:46 

vellien
среди ночи и тех, кто в ней
Благодарю :)

2013-10-15 в 19:46 

супер )

URL
2013-10-15 в 19:54 

vellien
среди ночи и тех, кто в ней
Мерси :goodgirl:

2016-10-11 в 18:41 

самый поганый сайт на котором я был

URL
   

Школьные заморочки

главная